воскресенье, 31 марта 2013 г.

Во введение. СТРАНА НЕРАСКАЯННЫХ КАИНОВ



Печать
30.05.2009 г.

«СТРАНА НЕРАСКАЯННЫХ КАИНОВ ВРЯД ЛИ МОЖЕТ ВОЙТИ В ЦАРСТВО НЕБЕСНОЕ»

Интервью с членом Синодальной комиссии по канонизации святых протоиереем Георгием Митрофановым

рот. Георгий МитрофановЮлия Балакшина: Отец Георгий, как Вам представляется, сохранила ли в себе современная Россия черты «той России, которую мы потеряли», и если да, то в чем Вы их видите?
Прот. Георгий Митрофанов: Характерным результатом 90-х годов - попытки осмысления исторического пути России, происходившей в то время - является понимание: та девятисотлетняя историческая православная национальная Россия, мыслями о которой многие из нас в советское время пытались поддержать себя в советской действительности, утрачена нами навсегда. Современная страна может быть названа постсоветской Россией. Это уже и не традиционная Россия, и не Советский Союз, это нечто третье, причудливым образом совмещающее в себе черты трех стран: двух, которые уже были и ушли, и третьей, которая рождается на наших глазах. Я бы назвал постсоветскую Россию «страной третьего мира», имея в виду под этим термином страну, либо не имеющую своей истории, либо отторгнутую от своей истории. С нами произошло именно это. В 90-е годы мы вдруг осознали, что историческая Россия невосстановима, а Советский Союз развалился.
И тем не менее, если говорить о чертах двух этих прошлых Россий, то в нашей современной жизни, конечно, преобладают черты советской России. Особенно печально наблюдать эти черты в церковной жизни. Одним из главных проявлений этой тенденции является то обстоятельство, что большинство пришедших в Церковь постсоветских людей по существу людьми религиозными еще не стали. В Церковь их привели сторонние обстоятельства. У них нет даже самого элементарного опыта религиозной жизни. Я хочу подчеркнуть: не религиозных знаний, а именно опыта жизни. Вот почему они с такой легкостью готовы придать нашей современной церковной жизни черты, с одной стороны, комбината ритуально-бытовых услуг, а с другой - новой организации, которая избавит их от тяжелого бремени ответственности и свободы. Для многих Церковь представляется именно таким суррогатом советской организации, которая наделяет их новой тоталитарной идеологией, замешанной на их политических, психологических, национальных комплексах, исполненной духа ненависти, духа недоверия к человеку как таковому. Перепуганные постсоветские обыватели находят в ней, как им кажется, тихую заводь, позволяющую стройными рядами идти теперь уже не в светлое коммунистическое будущее, а в Царство Небесное. И несчастье многих людей, приходящих в Церковь, заключается именно в том, что им трудно различить в себе постсоветского дезориентированного закомплексованного обывателя и действительно религиозно взыскующего человека, утратившего веру своих предков и все-таки ищущего путей обретения Церкви. Именно эта опасность превращения Церкви в какой-то свой двойник, как определял эту разновидность церковной жизни Фудель, является одним из главных результатов нашей «советскости».
Икона со Сталиным
Эта икона под влиянием общественности была убрана из храма, находящегося в г. Стрельна под Санкт-Петербургом, в ноябре 2008 г.
Кроме того, очень важной чертой современной жизни, отражающей в себе глубокую преемственность по отношению к советскому прошлому, является то, что мы до сего времени не пережили опыт покаяния за это прошлое. И даже, может быть, не то страшно, что мы в полной мере не осознали ужас того, что было; страшнее, что мы так и не научились ценить ту страну, которую большевики отняли у нас. И это незнание исторической России по существу отторгает нас от нашей девятисотлетней истории, превращая всего лишь в постсоветских людей, для которых прошлое ограничивается семьюдесятью годами советского времени. Это не отвлеченный вопрос, наоборот: это конкретная интуиция, мешающая людям осознавать самих себя в этом мире с точки зрения не только истории, но и вечности.
Если же говорить о более конкретных проявлениях этих черт, то, пожалуй, самым ярким, самым распространенным проявлением советской ментальности в нашей жизни является поразительная нечувствительность людей к слову. Слово в советскую эпоху подчас было способом выживания человека. Можно было говорить все что угодно, приноравливаясь к конкретной ситуации, лишь бы только это слово не осложнило твою житейскую обыденную жизнь. Более изолгавшейся страны, наверное, не было в истории человечества. Но не было и страны, в которой слово бы так обесценилось, как это произошло у нас. Вот почему эта кажущаяся иллюзия нашего легкого перехода «от советского прошлого к святой Руси» заставляет очень многих современников пребывать в ощущении того, что они стали кем-то другим, хотя на самом деле ничего не изменилось. Страна нераскаянных Каинов вряд ли может войти в Царство Небесное. Более того, такая страна вряд ли может стать местом деятельности активной честной одухотворенной церкви. Вот почему очень часто наша современная православная церковь вызывает у многих совестливых искренних людей - и это очень тревожный симптом конца 90-х-начала 2000-х годов - ощущение какой-то неподлинности.
Анастасия Наконечная: Каковы пути выхода из этой ситуации с учетом того, что, как Вы, наверное, знаете, современных россиян раздражают слова «советские репрессии», «нужно покаяние народа»? Что можно сделать для того, чтобы ситуация изменилась?
Прот. Георгий Митрофанов: Я думаю, что для многих из нас, православных христиан, было очевидно, что на пути возрождения исторической России функцию локомотива, вытягивающего нашу страну из советского прошлого, будет исполнять Русская православная церковь. К сожалению, этого не произошло. Конечно, отдельные священнослужители, отдельные церковные иерархи занимают подчас в этом отношении довольно активную позицию, но в целом, нужно признать, для многих церковных людей необходимость духовно, исторически адекватно высказываться по всем вопросам современной культуры, политики, общественной жизни не представляется такой уж очевидной. И для меня, как для священника и историка одновременно, очевидно, что потеряв ту историческую Россию, которую 900 лет созидали наши предки, мы все-таки еще не потеряли, по милости Божьей, память о нашем небесном Отечестве, о котором постоянно напоминает нам наша Церковь. И вот в чаянии этого небесного Отечества, в искании его, в попытках так или иначе перенести черты этого небесного Отечества в нашу повседневную обыденную жизнь, может быть, и будет заключаться возможность созидания страны, уже не похожей ни на императорскую Россию, ни, я надеюсь, совершенно не похожей на Советский Союз, которая появится на том постсоветском пространстве, на котором мы все сейчас обитаем и которое до сих пор не знаем с чем идентифицировать - с исторической Россией или с Советским Союзом. Наш государственный флаг и государственный гимн являются очень выразительными символами нашего двоемыслия и двоедушия.
Юлия Балакшина: Может быть, противостоять этому двоедушию для нас возможно благодаря опыту тех людей, которые оставались верны себе и своей вере даже ценой жизни, - опыту новомучеников? Что для Вас в контексте нашего разговора представляется самым ценным в опыте новомучеников?
Прот. Георгий Митрофанов: Я бы не решился говорить так лаконично, так лапидарно о том, что является самым ценным для меня в опыте новомучеников. Их опыт многогранен и на самом деле весьма противоречив. Но прежде всего мне хотелось бы обратить внимание на то обстоятельство, что гонения, которые пережила наша Церковь в XX веке, гонения действительно беспрецедентные, обнаружили два противоречивых момента. С одной стороны, в нашей Церкви нашлось немало людей, которые смогли своей кровью засвидетельствовать свою веру. Но ведь во время этих гонений проявилось и то, что гораздо большее число наших же православных русских христиан оказались способными проливать эту мученическую кровь. Чего здесь больше - праведности или греховности? На мой взгляд, скорее греховности, ибо почти полное уничтожение за какую-то четверть века Поместной церкви на территории России свидетельствовало о полном духовном неблагополучии нашей страны и нашего народа. В момент, когда Русская православная церковь была почти полностью уничтожена как организационная структура, когда русское духовенство уже добивали в лагерях после страшных репрессий 1937-1938 гг. (только в 1937 году было расстреляно 85 тыс. священнослужителей) - в это время, отвечая на вопросы переписи, более 50% советских граждан заявили о том, что они люди верующие. Возникает вопрос, какой же была их вера, если эта вера не побудила их в предшествующие 20 лет встать на защиту своих гонимых пастырей, своей гонимой Церкви? Может быть, эта религиозная вера не требовала полноценной, полнокровной церковной жизни, могла спокойно обходиться без покаяния, евхаристии, ограничиваться лишь соблюдением на обыденно-бытовом уровне каких-то внешних традиций? Наконец, есть другое очень важное обстоятельство, которое для меня по-настоящему проступило в известном эпизоде встречи святого патриарха Тихона со святым митрополитом Кириллом (Смирновым), когда, приехав в короткий промежуток между двумя ссылками в Москву, святитель Кирилл стал убеждать патриарха прекратить уступки по отношению к обновленцам, отменить введенный под давлением ГПУ новый календарный стиль, и патриарх, пытаясь обосновать свою политику уступок, стал говорить о том, что он не может быть спокоен, когда многие архиереи находятся в заточении. И тогда митрополит Кирилл сказал: «Не думайте о нас, Ваше Святейшество, мы только и годны на то, чтобы сидеть в тюрьмах». Обычно эти слова толкуют весьма поверхностным образом: смиренный священномученик митрополит Кирилл с готовностью идет по своему крестному пути и убеждает святейшего патриарха не беспокоиться о судьбах великомучеников. На самом деле в этих словах звучит очень глубокое прозрение. Один из самых лучших архипастырей Русской православной церкви, безусловно, еще в полной мере не оцененный именно в своем духовном величии и в верном понимании пути русской духовной жизни, констатировал одно страшное обстоятельство: Русская православная церковь в лице своей иерархии, в лице своего духовенства оказалась неспособной подготовить большую часть своих пасомых к тем страшным искушениям, которые обрушил на них XX век. Да, теперь для них наступало время искупления, но было возможно искупить свой грех только одним: принятием тех страданий, которые выпадают в местах заточения. Это понимание одним из самых лучших, самых светлых наших новомучеников ответственности Церкви за судьбу всех своих членов является, на мой взгляд, самым главным заветом, оставленным нам нашими новомучениками. И здесь я должен констатировать, увы, самое печальное обстоятельство - не только эта глубокая мысль священномученика митрополита Кирилла, но даже простое отдание дани почитания новомученикам, увы, не стало нормой нашей церковной жизни. Мы вспоминаем о новомучениках в положенные календарные дни, иногда, желая показать миру и самим себе наше высокое духовное достоинство, не стесняемся бахвалиться тем, что именно в нашей стране было прославлено такое количество новомучеников, забывая при этом, что еще большее число заблудших православных христиан их таковыми новомучениками делали. Но более память о наших новомучениках никак не проступает в нашей церковной жизни.
И вот сейчас, когда благодаря усилиям нашей Синодальной комиссии по канонизации святых прославлено уже более полутора тысяч новомучеников, мы можем констатировать то обстоятельство, что они не только не стали самой почитаемой категорией наших святых, но в значительной степени «уступают в рейтинге популярности» (употреблю это достаточно секулярное выражение) среди наших церковных людей разного рода блаженным, юродивым и старцам - тем, кто на самом деле, будь он подлинным или мнимым блаженным или юродивым, по существу продолжает лишать нас необходимости духовно трезво и нравственно ответственно поразмышлять о нашей прошлой, а значит, и нашей современной жизни, кто предлагает нам очень опасную, очень искусительную духовную анестезию чудотворения, сверхъестественных прозрений вместо подвига повседневной, духовно трезвой нравственно ответственной христианской веры.
И вот это, на мой взгляд, является еще одним результатом того, что советский период нашей истории лишил нас не только подлинных подвижников благочестия, которых на Руси никогда не было так уж много, но и несколько более когда-то распространенных категорий русских людей - пусть не святых, но порядочных, честных и духовно трезвых, которые смогли бы, опираясь на опыт подлинных, а не мнимых святых, изменить духовный климат нашего общества сегодня. Именно таких людей практически не осталось сейчас, ибо им суждено было принимать насильственную смерть на протяжении многих десятилетий советского периода, когда были созданы условия, при которых даже попытка остаться порядочным человеком была чревата для многих физической гибелью.
Памятник жертвам ГУЛАГа
Памятник жертвам ГУЛАГа и коммунистических репрессий на Троицкой площади Санкт-Петербурга
Анастасия Наконечная: Отец Георгий, перекидывая мостик между опытом новомучеников и сегодняшним днем, сразу вспоминаешь о Соборе 1917-18 года. В то время довольно свободно обсуждались те вопросы, которые сегодня с трудом можно обсуждать, и отвечать на них труднее, чем тогда. Я имею в виду вопросы о духовном образовании, о миссии, о понятном богослужебном языке и т.д. Почему тогда на эти темы говорили более свободно, а сейчас более зажато? Почему тогда ответы на эти вопросы были смелыми, а сейчас - нет?
Прот. Георгий Митрофанов: Я думаю, что значение наследия Поместного Собора 1917 года в значительной степени преувеличено в нашей современной жизни. Куда более разносторонние и подчас весьма категоричные оценки проблем русской церковной жизни были даны за двенадцать лет до Поместного Собора в отзывах епархиальных архиереев. Поместный же Собор, наоборот, во многом смягчал те крайние мнения, которые высказывались русскими епархиальными архиереями в 1905 году в связи с необходимыми, на их взгляд, преобразованиями русской церковной жизни. Но как бы то ни было, и отзывы епархиальных архиереев, и деяния Поместного Собора 1917 года остаются для нашей современной жизни во многом невостребованными текстами. Более того, проблемы, которые тогда считались в высшей степени актуальными, почти что перезревшими, в наше время даже не осознаются как проблемы.
И вот это как раз является результатом того колоссального понижения духовного, интеллектуального, нравственного, культурного стиля жизни не только церковного народа, а вообще жизни России как таковой, которым оказались чреваты семьдесят лет советского периода. К сожалению, эти годы сказались и на жизни Русской православной церкви.
И с этой точки зрения выход, на мой взгляд, лежит только в одном, а именно - в осознании нашей современной церковью, а с ее помощью и обществом, государством своих подлинных духовных истоков. Продолжает она традиции девятисотлетней Русской православной церкви или же пытается опираться на наследие сначала гонимой, а потом попускаемой и используемой РПЦ советского времени? Пытается ли осмыслять себя в контексте вечных проблем истории христианской веры?
Выбор необходимо делать, но он еще не сделан. Мы подходим к этому, и одним из важнейших шагов в попытке определиться, по отношению к кому мы являемся продолжателями, был сделан на юбилейном Архиерейском соборе 2000 года, когда в ряду новомучеников были прославлены не только те, кто сохранял каноническую верность митрополиту Сергию, но и его многочисленные, подчас самые радикальные противники. Тем самым Церковь признала, что она перестала быть церковью, следующей лишь принципам митрополита Сергия, но что она видит правоту в действиях тех, кто выступил против той перспективы развития духовной жизни, которую навязывал Церкви заместитель патриаршего местоблюстителя митрополит Сергий (Страгородский). И то, что эта канонизация не предполагала даже снятия с этих новомучеников прещений, которые совершенно неканонично налагал на них митрополит Сергий, явилось свидетельством того, что Церковь готова увидеть для себя наставников церковно-духовной, церковно-политической жизни в том числе среди тех, кто выступил против митрополита Сергия, кто выступал, если перефразировать слова известного европейского политика «за возможность существования самой свободной церкви в самом несвободном государстве». Вот этот дух свободы и ответственности нашего епископата, который в основной своей части дал нам новомучеников, является той чертой, тем качеством жизни церковной, которая особенно необходима нам в наше время.
Юлия Балакшина: Кого из исповедников Вы помните лично, с кем Вам доводилось общаться?
Прот. Георгий Митрофанов: Я, в силу своего возраста, в силу того, что родился и жил в Ленинграде, не имел возможности общаться с немногочисленными выжившими после репрессий 30-40-х годов новомучениками и исповедниками. Но мне доводилось общаться с людьми, которые были исповедниками православной веры в 70-х-80-х годах. Достаточно вспомнить, например, сыгравшую большую роль в жизни моей и моего сына Татьяну Николаевну Щипкову, филолога, проведшую пять или семь лет в лагерном заточении за свою по существу церковно-миссионерскую деятельность.
Я могу сказать, что с самим вашим вопросом связана еще одна очень острая проблема нашей церковной жизни. У нас сложился стереотип, что мученики и исповедники у нас были почему-то лишь в период 20-х, 30-х, 40-х годов, а потом, хотя и были так называемые административные гонения на Церковь в хрущевское время, был период тихого подавления Церкви в брежневские времена, мучеников и исповедников у нас не было. Это не так. Мучеников у нас действительно почти что и не было, а исповедники были. Да, о них, конечно, сложно говорить сейчас, потому что многие из них еще живы. Мы не можем в полной мере представить их жизнь, их деятельность, потому что архивы за этот период времени, в том числе архивы спецслужб, которые усиленно пытались подавить церковную жизнь в стране в эти годы, для нас недоступны. И еще: немало живо, в том числе и в церкви, тех деятелей, которые преследовали этих исповедников. Они, наверное, не очень заинтересованы в том, чтобы эта страница нашей истории была явлена в полной мере, и прозвучал рассказ о жизни тех, кто в отличие от них честно исповедовал веру во Христа в церкви 60-х-70-х годов. И тем не менее эти исповедники были, и их дальнейшая земная жизнь, а потом уже, наверное, и жизнь их после смерти станет основанием для их прославления. Но это произойдет не сейчас. Сейчас же главное заключается в том, чтобы попытаться дать понять нашему церковному народу, что гонения в разных формах происходили вплоть до конца 80-х годов, и совсем недавно, в 60-е, 70-е, 80-е годы, эти гонения ввели в сонм русских новомучеников и исповедников немало достойных людей, некоторые из которых продолжают жить и сегодня, но, увы, остаются неведомы для многих из нас сейчас.
Анастасия Наконечная: Вы могли бы назвать имена тех, с кем можно еще увидеться, поговорить?
Прот. Георгий Митрофанов: Я мог бы назвать некоторые имена, но мне не хотелось бы делать это публично, ведь я не знаю, как они отзовутся на подобного рода инициативы. Для меня очевидно только одно: в нашей современной церковной жизни не только проигнорирован их исповеднический опыт, но и во многом проигнорирован и нивелирован духовный опыт жизни и служения наших новомучеников и исповедников 20-х, 30-х, 40-х годов. Тем ценнее для меня то, что юбилейный собор Русской православной церкви 2000 года, прославив собор новомучеников и исповедников, по существу сделал нравственно необратимым для нашей церкви то развитие, которое намечается сейчас. Наша церковь уже никогда не будет только и безусловно церковью митрополита Сергия. Она все больше и больше должна приобретать черты Церкви Христовой.
КИФА №7(97) май 2009 года

 

В заключение. Неспособность отторгнуться от коммунизма

GmailДмитрий Михайлов <dima.mixailov.spb@gmail.com>


Раздумья о покаянии. Неспособность отторгнуться от коммунизма
1 письмо

Дмитрий Михайлов <dima.mixailov.spb@gmail.com>1 апреля 2013 г., 1:14
Кому: ПРИХОДСКОЙ БЛОГ <dima.mixailov.spb.prihod@blogger.com>

Акция священника Митрофанова

14 августа 2009 г.
Продолжается полемика вокруг книги о. Георгия Митрофанова. В статье поднимаются серьезные мировоззренческие вопросы: Если человек предает людей в которых он разочаровался, то он предатель или нет? Как меняют отношение к предателю трагизм его судьбы и разочарование в идеалах? Что значит непредвзятость при оценке предательства?
Как и военно-политическая (жестоко-трагическая) «акция генерала Власова» (Ив. Солоневич) вызвала, и разумеется, не могла не вызвать лишнего ожесточения в годы Великой Отечественной, точно так же небольшой сборник статей известного петербургского протоиерея обернулся бурной историософской «акцией».

Но почему книжка одного православного священнослужителя, подающая пример безъярлыкового освещения власовской темы (не её одной), должна казаться более возмутительной, нежели кино другого православного священнослужителя, чуть не с похвалою поминающего «кремлёвского горца» в политологическом резюме к «византийскому уроку».

Газета «Православный Санкт-Петербург» (июнь 2009 г., № 6 http://www.pravpiter.ru/pspb/n210/ta012.htm) предпочла приписать отцу Георгию Митрофанову уверенность, будто все служившие в красной армии во Вторую мировую — суть «предатели Христа», а генерал Андрей Власов — «праведник, сотворивший у Гитлера плод покаяния». Конечно же, легче читать в сердцах, чем уяснить нелицеприятную истину, что многие красноармейцы «волею... обстоятельств... оказались среди тех, кто разрушал историческую Россию» (с. 146), «были соучастниками преступлений коммунистического режима» (с.148). Числит среди таковых отец Георгий и Власова сотоварищи — до времени, — которые, однако, «изменив» сталинскому режиму, не стали от этого с необходимостью предателями России. Хотя, к пастырскому сожалению, «далеко не многие сделали свой выбор осознанно... даже... покаянно» (с.147). А огорчённость историка — в том, что «они пошли бороться против Сталина с теми, кто мало чем отличался от него и по своей идеологии, и по своей практике» (с.148).

Но совсем не корректной богословски выглядит попытка газетчиков сравнить историософский уклон своего земляка с перепадом в крайность «от арианства к савеллианству». Историософия не догматика, а человеческая история отнюдь не всеми событиями история Священная. Но любой пропагандный шаблон всегда удобнее для избрания исторического ориентира, нежели самостоятельно выстроенное разумение дел «слишком человеческих».

Есть вопрос значительно-сложный, спокойно озвученный православным батюшкой из Нью-Йорка, ясный ответ на который весьма тяжело дать сквозь наросшую коросту советского менталитета: «Почему Власова следует понимать именно как "коллаборациониста", а не как человека трагического, пожертвовавшего добрым именем, но и обманутого, предпринявшего заведомо обречённую попытку встать на защиту Отечества и народа от советского тоталитаризма?» (http://www.bogoslov.ru/text/412413.html)

Кому в голову придёт в нынешней Сербии возносить до небес тираническую государственность Тито, а в предательские списки вклинивать — бившего красных партизан Дражу Михайловича? И почему тогда ветеранам армии царской, из которых довольно много нашлось противников советской стороны во Вторую мировую, мы должны отказать в любви к России и, что самое нелепое, в православности, в каковой уже никто почти не воспитывал советских солдат?

И не надо безпокоиться за «реакцию фронтовиков». «Странная мемориальная плита в честь генералов Белого движения и казачьих атаманов», в том числе «коллаборационистов» П. Н. Краснова и А. Г. Шкуро, вызвавшая смущение сердца у священника Александра Задорнова («Богослов.Ру»), была воздвигнута на Соколе как раз стараниями ветерана Великой Отечественной войны, штурмовавшего рейхстаг, полковника Ерофея Михайловича Левшова, а комитет по сохранению этих памятников русской чести возглавляет Лев Александрович Гицевич — легендарный «сын полка», о котором последнее советское поколение ещё читало в школе замечательные книжки.

А уж дотошно документированные труды единомышленного отцу Георгию петербуржца Кирилла Александрова по истории власовского движения, написанные с достаточной исследовательской отстранённостью, вполне убеждают, что Власов не был тем мерзавцем, каким размалевала его сталинская юстиция. Своих слабых соперников-партийцев Сталин ещё мог заставить принародно каяться и оговаривать себя; но ни один из власовских офицеров (а их, стоит думать, пытали посильней, чем «бухарчика» с компаньонами), ни один из них — как писал Иван Ильин, «не фигурировал»: знали, какому зверю швырнули перчатку, — и с этими странными патриотами так и не решился провозглашённый генералиссимус разобъясниться публично.

Но насколько же мутен поток нашего «православно-патриотического» сознания, если недоучившегося семинариста Андрея Власова, при одном произнесении его имени, тут же в три горла поносят и за революционную молодость на Гражданской, и за многочисленных любовниц («Русская линия»), зато щедро отпускают то же самое покорителю тамбовских крестьян и прожигателю красноармейских дивизий Георгию Жукову (уж совсем позабывая назвать в этом ряду ещё одного недоучившегося семинариста).

Вообще наших патриотов очень смущает незаидеологизированная трактовка Отечественной войны, преподносимая в некоммунистической России. Вред от рассказов о советских мерзостях на международной арене до и после Второй мировой, начиная с доселе не раскаянной Катыни и оканчивая не оплаканными «жертвами Ялты», им представляется бόльшим, нежели концепция, будто в любых направлениях своей политики «государство всегда право». Впрочем, если патриотическая настроенность диктуется лишь ностальгическими эмоциями вроде набившего оскомину «безплатного образования», «чувства защищённости» и «гордости величием своей Родины», то услышание иного мнения действительно имеет мало шансов состояться.

Авторам «Русской линии», для которых не существует «запретных тем», поднимаемых отцом Георгием, удобнее повторить гиммлеровские характеристики генерала А. А. Власова (http://www.rusk.ru/newsdata.php?idar=183713), нежели обратиться к неприукрашенным воспоминаниям деятелей «третьей силы».

Впадающей в истерику Лидии Соколовой (см. её рецензию на книгу отца Георгия в том же «Православном Санкт-Петербурге» — под названием «Шиворот-навыворот»http://www.pravpiter.ru/pspb/n210/ta011.htm) может быть «трудно обсуждать» сталинский приказ, запрещавший сдаваться в плен. Для её релятивистской историософии вообще «все публикуемые данные — весьма условные цифры». Но если мы и теперь не дадим себе труда обсудить судьбу миллионов наших военнопленных — не только покиданных советскими вождями в «котлы» первых дней войны живою добычей врагу, но даже и сегодня лишённых полноценного «права памяти» (жертвам замолчанного Вяземского окружения и Богородицкого поля только в 1990 г. снизошла власть соорудить памятник, а ещё неотмеченных мест на карте советских «побед» — без числа), — то о каком вообще преемстве с дедами и прадедами вести речь?

Смешно слышать в наш день обличительные лозунги, что «фашисты использовали РПЦ в своих политических целях». А товарищ Сталин и наследовавшее ему Политбюро — не использовали? При таком исповедании не стыдно, конечно, источать обвинения священникам Псковской миссии в «сотрудничестве» с нацистами, даже после того, как уже не раз были опубликованы — и увы, взяты в клеветнический оборот врагами Церкви! — документы о клириках-агентах КГБ. Если и дальше умиляться таким порочным обвинительством, то для нас навсегда будет закрыта трагедия подъярёмного Православия в XX веке. Почти кощунственное соображение Соколовой о «неправомерности говорить» об этой трагедии не хотелось бы, впрочем, оставлять на её совести.

Отзывы на шумливую статью Л. И. Соколовой (http://www.rusk.ru/st.php?idar=114287), присланные отдельными неистовыми «форумчанами» «Русской линии», тоже не явили собой ничего неожиданного. В «добрых» советских традициях касались они не прочитанной (непрочитанной) книжки, а её автора, нетрадиционное трезвомыслие которого вызвало приступ урапатриотической антипатии к отцу Георгию. Он почти сразу же оказался и «демократический богоборец», и «либерал, воспитанный в масонской культуре». Один православный ревнитель назвал автора «Трагедии России» врагом Церкви, а другой — сравнил его с Валерией Новодворской в рясе. То, что наш современный патриотизм не умеет отличать почвенную критику советских «достижений» от закрайнего антигосударственного либеральничанья, в который раз заставляет задуматься об его реальных перспективах и основаниях. И как заметила одна читательница этих слабонервных рефератов, «можно прямо-таки сделать вывод, что отец Георгий — какой-то тёмный, тайный и самый опасный враг России, и вообще всякой правды».

Впрочем, суровей всего отнеслись читатели не столько к «апологии» Власова, сколько к «апологии» Ельцина, что куда более объяснимо и закономерно. Только с точки зрения отца Георгия, не много проку называть Ельцина, пусть и праведно, одним из главных погубителей России, а важнее увидеть, и сложнее признать, неспособность самих русских людей, глубинно переродившихся к концу XX века, — и совершить не-крушительный государственный поворот, и отыскать пути к нравственному преображению. Как выразился автор книги в интервью Александру Архангельскому: «Период правления Ельцина показал, насколько оказалась развращена коммунизмом наша страна. И в его лице — в лице русского мужика, ставшего партаппаратчиком, переступившего через память своей раскулаченной семьи, но в какой-то момент попытавшегося разрушить коммунизм и не сумевшего этого сделать по духовному существу, ибо коммунизм остался очень существенным компонентом нашей жизни, — так вот в его личности мы видим в конечном итоге то, что нам очень не хочется признавать, а именно глубокую неспособность подавляющего большинства наших современников отторгнуться от коммунизма, готовность нас и в так называемой "демократической России" жить по принципам лукавства, по принципам иждивенчества, по принципам, которые определяли жизнь советского общества» (http://rian.ru/videocolumns/20090623/175168283.html).

Отец Георгий Митрофанов не принуждает солидаризироваться с собою во всех оценках, он предлагает призадуматься — чего, надо сказать, наш захлёбчивый патриотизм различных толков делать за все годы «новой» России так и не научился, потому как — сложно и не по любви. Если мы ныне слышим и видим, как многие вполне честные русские люди, по свободному личному почину и с горячим убеждением, провозглашают Ивана Грозного и Сталина творцами (а не могильщиками) лучшего в русской истории, — это самая настоящая болезнь русского духа. Очень возможно, что это одна из модификаций той болезни, которую другой отец Георгий, крупный богослов Флоровский, назвал «беспочвенностью»; но и то сказать — где ж эта почва, если всю её перекорчевали коммунисты в двадцатом веке.

Быть может, самое выразительное предварение к смысловому устройству статей и проповедей отца Георгия предложил на презентации его книги епископ Штутгартский Агапит: «Мы можем строить государство по-человечески только тогда, когда мы действительно имеем параметры того Божественного мира... где личность человеческая является ценностью... которую можно сохранить или защищать». Но именно этого главного достоинства и этой главной ценности не тщится отстаивать современная «государственно-патриотическая» идеология.

Всё-таки, вопреки рекомендациям о. Александра Задорнова, призывающего нас то ли просто помолчать, то ли вообще замолкнуть о наболевшем, не видно ни исторического, ни патриотического резона затихать честным голосам над безднами «нашего недавнего». Даже нас, полусоветских детей, обучавшихся истории XX века в 90-е годы, ещё далеко не свободные от прежних апологий, не настраивали на подобный лад (подмечая, конечно, больше «ошибки самодержавия» в войны Крымскую да Японскую). И тем не менее, угодливое верноподданничество никогда не было в России для образованного верующего человека знаком хорошего тона — вопреки воспитуемому зрячему, критичному патриотизму, умеющему разделять власть и Отечество.
Rambler's Top100
SpyLOG
Портал Богослов.Ru
АНО "ЦИТ МДА".
Смотрите канал портала на YouTube!

Все права защищены 2007-2012. Свидетельство о регистрации СМИ Эл № ФС77-46659 от 22.09.2011
При копировании материалов с сайта ссылка обязательна в формате:
Источник: <a href="http://bogoslov.ru/">Портал Богослов.Ru</a>.
Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов публикаций.
Редакция открыта к сотрудничеству и готова обсудить предложения.

суббота, 30 марта 2013 г.

Свщмч Николай Восторгов

Источник:
http://hramnagorke.ru/life/2992



Священномученик Николай (Восторгов), священник

Священномученик Николай родился 21 ноября 1875 года в селе Никологорском Вязниковского уезда Владимирской губер­нии в семье псаломщика Евдокима Восторгова. Получив образо­вание во Владимирском духовном училище, Николай стал слу­жить псаломщиком в Николаевском храме на погосте Горицы. Вот как описал впоследствии этот период своей жизни отец Николай в назидание детям.

«Как всем это известно, что родина каждому мила, так, может быть, и я восхваляю свою родину лишь только потому, что всю мо­лодую отроческую жизнь провел среди своих родных и знакомых, и потому только она мне мила, а, быть может, для другого она ни чего не представляет особенного и умилительного. Но, между про­чим, я, пишущий сии строки, хочу описать свою родную сторонку; быть может, в часы досуга, в которые сын или дочь мои возьмут в руки сию тетрадь, и, прочитавши, вспомнят меня и помянут на своих святых молитвах.

Родился я 1875 года, ноября 21 дня, в селе Никологорском Вязниковского уезда Владимирской губернии, родитель мой был пса­ломщик Христорождественской церкви Евдоким Михайлович Восторгов и мать Анна Александровна. Самое детство я вовсе не помню, но зато прекрасно помню с девяти лет, тогда как меня ро­дитель готовил на экзамен во Владимирское духовное училище. По окончании сельской школы мне отец объявил, что 16 августа повезет меня во Владимир, и тогда мне впало в голову, что скоро-скоро придется расстаться со всей своей природой милой, как-то: садом, рощей, речкой, полем и лужками, где резвился со своими товарищами, а главное, никогда я не мог смириться с расставани­ем со своими родителями и сестрами. В семействе меня очень лю­били, так как я из всей семьи был один только сын, а были четыре сестры, и вот потому-то меня очень любили, но надо сказать, что баловства никакого мне не позволяли, так как отец и мать были очень религиозные и строгие в дело, но никак не зазря. Никогда они не позволяли мне и прочим сестрам, чтобы прогулять всенощ­ную или проспать заутреню и обедню, это было недопустимо. Хо­тя действительно, иногда и не хотелось вставать рано, но, боясь гнева родителей, встаешь и идешь. В конце концов, как остаюсь благодарен за это и всегда вспоминаю своих родителей за их доб­рое воспитание, которым пользуюсь я и в настоящее время, воспи­тывая своих детей.

Итак, чем ближе шло время к отправке, тем мне становилось скучнее и, чувствуя в недалеком будущем разлуку, не отлучался от своих родителей никуда, а куда они, туда и я, оставил всех своих товарищей и увлекся только собой. Отец и мать в поле с серпом – и я с ними, они в лес за грибами – и я, они в поле с сохой – и я с ними. Одним словом, был всегда на глазах у родителей. Но вот пришло самое время отправки, смотрю на мать, которая заботится о брашном, то есть печет лепешки, кладет яиц, масла и белья, ну, думаю, знать надолго расстаемся и придется ли видеться; впало в голову, а ну как да я уеду, а они помрут, и невольно становится жутко и грустно.

Расстояние от села до вокзала восемь верст, поезд во Владимир идет в 11 часов ночи. Часов в 7-8 отец начал запрягать лошадь и, запрягши, взошел в дом, приказал одеваться, и, одевшись, присели, а потом встали, помолились Богу и начали все родные про­щаться со мной, и тут-то я не утерпел и заплакал. Мать моя поеха­ла с нами вместе.

Приехавши на вокзал, мать нас с отцом оставила, а сама отпра­вилась домой. Я стал задумчив, вспомнилось мне мое село родное, вспомнились мне поле, луга, лес, речка, дом, сад и храмы Божии, которых у нас три очень больших, звон колокола, который славит­ся своим приятным баритоном, всё-всё перебрал – и так мне ста­ло грустно и жалко, что я, забившись в угол, чтобы никто не видал, заплакал. Когда пришел поезд, мы с отцом, забравши все свои ве­щи, поспешили занять место в вагоне.

Когда поезд тронулся, мы с отцом перекрестились, и – про­щай, прощай, моя сторона родная, и чем дальше заносился я мыс­лью, тем дальше поезд мчал нас от родных краев. И вот все знако­мое скрылось из глаз, все незнакомое стоит в глазах, и ничто уже не стало мне интересно, не стал глядеть и в окно. Смотрю на отца, и он сидит задумчив, вероятно, тоже думает, как сойдет мой экза­мен, тогда и я уже перестал думать о доме, стал думать, как явлюсь на экзамен и как Господь поможет мне выдержать.

Около двух часов ночи приехали во Владимир, который я еще не видывал; пробывши на вокзале до рассвета, пошли в город пря­мо в Успенский собор, который славится по старине и святыней: в нем почивают мощи святых благоверных князей Георгия, Андрея, Глеба и многих под спудом и чудотворной иконой Божией Матери Владимирской. Как было мне приятно побывать в первый раз в та­ком величественном храме и видеть своими глазами все находя­щиеся в нем святыни. С каким трепетом и страхом и усердием прикладывался к мощам, прося у них помощи, чтобы выдержать экзамен. Да, действительно, сильна была детская вера в то время. О, если бы такая и осталась бы до дня смерти! Забыв все домашнее и всех и вся, с таким чувством, с таким усердием, с таким уповани­ем на милость Божию, даже не чувствуя никакой усталости, про­стоял раннюю литургию, затем отправились в Архиерейский мо­настырь, где застали еще на конце также раннюю литургию и, тут достоявши, приложились к гробнице, в коей почивали мощи свя­того благоверного князя Александра Невского. После сего напра­вились за реку Лыбедь, где находилось духовное училище.

Увидев величественное здание с надписью «духовное учили­ще», сердце затрепетало, как будто бы в чем я провинился, и напал страх, что весь так и дрожу, и сам не понимаю, что и почему вдруг напал такой страх и трепет. Отец, как испытавший все это, угова­ривал меня не страшиться и ничего не бояться, а быть смелым и резвым мальчиком.

Когда вошли в класс, мне все казалось новым, не так как в на­ших сельских школах, сидеть нужно было смирно, не вертеться, не глядеть по сторонам, слушать, что объясняют, – одним словом, порядок во всем. Тишина, порядок, как будто в классе никого не было; как говорится, муха пролетит – все слышно. Вот входят эк­заменаторы во фраках с золотыми пуговицами, сам смотритель и с ним преподаватели; прочитавши молитву и помолившись, рас­кланялись и приказали всем сесть. Начали вызывать по три маль­чика к столу по алфавиту, дошла очередь до меня, и я вышел с роб­кой поступью. Стали спрашивать каждый по своему предмету, я по всем отвечал очень хорошо, и так кончились приемные экзамены в 1-й класс; через день велено было явиться на перекличку, кто принят, кто нет.

В этот период мы с отцом отыскали квартиру, где уже и посе­лились как дома. В часы досуга ходили в город с отцом, который мне все показывал, объяснял, и мне было очень интересно смот­реть на достопримечательности и здания разных больших домов, училищ и учреждений. Так прошли эти деньки и часы; являемся на перекличку, и что же оказалось: меня вместо 1-го класса приня­ли в приготовительный, так как я был очень молод годами. Досад­но было мне, да и отцу тоже, но делать было нечего, годов не при­бавишь. Одно только было утешение отцу, что принят, так как многим было отказано в приеме до следующего года. Итак, я стал уже ученик не сельской школы, а Владимирского духовного учи­лища, и это для меня было что-то великое и интересное.

По окончании приемных экзаменов было объявлено всем явиться к молебну в училищную церковь. Когда все собрались, ударили в колокол, и все школьники двинулись к дверям храма; в храме все были расставлены в ряды: в первых рядах стояли мальчи­ки более менее с малым возрастом, далее выше и выше. Так было это интересно и красиво глядеть на образцовый порядок, что забыл про все, только и ждал, вот-вот начнется молебен, станем все петь. И действительно, растворились царские двери, и вышел свя­щенник в хорошем облачении, в синих очках, приятной наружно­сти – это был отец Феодор Делекторский, который впоследствии был переведен в город Меленки. Когда священник начал молебен, то все стали петь молитву Святому Духу “Царю Небесный”, даже из числа предстоящих, то есть наших родителей. Смотрю в публи­ку и вижу своего седенького старичка-отца, который тоже подпе­вал и молился со всяким усердием и чистым сердцем о ниспосла­нии Духа Святого на учеников и благодати познания в учении. Глядя на него, невольно потекли слезы, что приходит уже минута расставания на долгое время, и Бог весть, еще увидимся ли, так как отец был здоровьем слаб. По окончании молебна стали подходить ко кресту по очереди, и каждого отец Феодор кропил святой водой со словами: “Благодать Святаго Духа”. Тут-то уже я понял вполне, что будет, – отгуляли лето, пришла пора заняться и делом.

Прийдя на квартиру, отец объявил, что отправляется восвоя­си, так как проживаться понапрасну нет смысла, да и средства уже все повысохли, даже не осталось на дорогу, и ему, старику, при­шлось идти 150 верст пешком.

Это меня сильно взволновало, как он пойдет в такое расстоя­ние, а вдруг что с ним случится по пути! И слезы полились ручьем. Отец всячески утешал меня, уговаривал, но я не обращал никако­го внимания на его уговоры – шел с ним городом и плакал, плакал безутешно. Прошедши весь город и зашедши за заставу, отец про­стился со мной, прослезился так же и, благословив, сказал: “Иди с Богом на квартиру, не скучай, я после Покрова приеду навестить тебя”. Я, несколько утешившись этим, пошел домой и часто обо­рачивался назад смотреть вслед отцу, и долго-долго смотрел, пока он не исчез из моих глаз.

Трудно было мне привыкать на квартире, не видя знакомых и близких, но ведь надо же было привыкать, и постепенно стал за­бывать и увлекаться своим делом, держа в памяти, что через месяц, ну два, отец приедет ко мне, как он сказал на прощание, и тем успокоился, забыв обо всем.

Лишь только привык к квартирной жизни, проживши месяц, получаю извещение из училищного правления о переводе меня с квартиры в общежитие. Я, с одной стороны, был рад и, с другой, что-то робел – надо опять привыкать к новой обстановке. Забрав­ши все, что у меня было, отправился в общежитие, и там меня все ученики приветствовали: новичок, новичок, – кто, конечно, от души, а кто и с насмешкой, и все нужно было переносить. Спра­шивали, кто, откуда, из какого класса, чей сын, есть ли отец, мать и прочее. Частенько от старших учеников ни за что ни про что по­падало, и все нужно было переносить. Это так водилось в бурсе, на первых порах узнавали: что-де от него будет! Не пойдет ли жало­ваться к надзирателю или к кому-либо из начальствующих. Посы­лали с копейкой в лавку купить рыбьих ножек, и лавочник, уже зная это, нащипывал от метлы прутиков, завертывал в бумажку и давал в руки покупателю, который приносил пославшему, и тот, развернувши бумажку, смеючись, кидал по одной палочке, говоря: “Ты чего принес, давай назад копейку”. А ее и нет. Что тут делать? Бежишь обратно в лавку и объясняешь лавочнику, тот, улыбнув­шись, берет копейку и отдает обратно, говоря: “Ты новичок?” – “Да”, – отвечаешь ему. “Так вот, друг милый, больше за рыбьими лапками не ходи, быть может, пошлют еще за птичьим молоком, то еще горше тебе будет, а за молоком с 20 копейками, а на базаре у тебя деньги возьмут и нальют тебе какой-нибудь воды. И тогда уже ты не получишь деньги обратно, придется платить свои. Знай, что у рыбы лапок нет и птица молока не имеет, тогда от тебя отста­нут и не будут больше посылать и смеяться, и будешь уже не нови­чок, а как старичок. На все нужна привычка и терпение”.

Присмотревшись и привыкнув к обстановке, завел по себе то­варищей, стало весело и хорошо, очень понравилось быть в кор­пусе. Чистота образцовая, пища хорошая; койка, матрац, просты­ня, одеяло и белье – все чистое, одним словом, роскошь, чего еще нужно? Одного не хватало: не было денег. Товарищи берут и того и другого, а я нет. Стало завидно на них, но думаю сам себе, ско­ро приедет ко мне отец, привезет мне и денег, и лепешек, и вся­кой всячины, тогда будет и на моей улице праздник. Дни идут за днями, прошел и Покров жданный, но, увы, отца нет! Вдаюсь в тоску и разного рода размышления, как, что и почему. Жду, жду, всё нет! Проходит и Казанская – тоже нет, начинаю тайком пла­кать, и ученье нейдет на разум, представляется, что отец болен, потому и не едет, или мать, – одним словом, лезла в голову всякая чепуха. Но в конце концов смирился со всем и перестал думать. Ни о чем уже не думавши, вставши утром как по обычаю в 5 часов, отстоявши утренние молитвы, отправляюсь до уроков в класс по­вторять выученные уроки. И вдруг дежурный по классу выклики­вает меня по фамилии, что тебя спрашивают. Я опрометью бро­сился бежать и, к моему счастью, вижу сидящего седенького ста­ричка, моего отца; сердце мое екнуло от радости, даже заплакал, и тут-то было у меня радости, не могу и описать. Наконец-то до­ждался, думаю сам себе. “Почему долго не приезжал, все ли живы и здоровы?” И, получив удовлетворительный ответ, возрадовался духом. Стал развертывать узел, и тут-то всякой всячины было на­печено, лепешки, яблоки, яйца и всякого рода пряности; уложив все в сундук, пошел на занятия, а отец по своим делам в город. Тогда стали меня все спрашивать, кто к тебе приехал, что привез, поделись со мной, со мной и со мной. Я действительно от своей юности и до сих пор был добрый, давал и направо и налево, за что получал большое спасибо и защиту от всех и пользовался боль­шой популярностью от старших. Побывши у меня дня два, отец отправился обратно, сказав, что скоро и ты сам приедешь на свят­ки, и я уже так не скучал, как в первый раз. Значит, стал уже по­умнее и рассудительнее.

Стоял уже на дворе декабрь, а снегу все не было. Вот прибли­зился мой день Ангела, то есть 6 декабря, я со своими товарищами сверстниками и тезками отпросился у инспектора протоиерея Иоанна Мартыновича Вишневецкого ко всенощной в Архиерей­ский монастырь, где служил сам владыка архиепископ Феогност. Как было для меня интересно видеть в первый раз владыку, его службу и хорошее пение; так и казалось, что я стою не на сем зем­ном пространстве, а как будто там где-то, в ином мире. Забыв обо всем земном, углубился в молитву и так усердно молился, что диво было самому, как рука сама произвольно поднималась для изобра­жения на себе креста. Отстоявши всенощную, отправились в кор­пус. Наутро обедню уже стоял в своем училищном храме, где выну­ли просфору за мое здравие и родителей. Со спокойным сердцем и душой отстоял литургию, после коей, попивши чаю и закусивши, отправился в город погулять и посмотреть разного рода диковины.

Подходя к Золотым воротам, увидел в магазине всякого рода игрушки и стал пожирать глазами, думая себе, вот бы мне приоб­рести это, и это, и это, – что бы было радости у моей сестренки, которая была постарше меня годами, – но, увы, денег нет, значит, и дела нет, приходится довольствоваться тем, что глазами вижу. Погулявши в городе, отправился домой на занятия. Смотрю, все ученики были заняты рисованием отпусков. Рисовали кто как мог. Иной на каждую букву брал лист, иной пол-листа, иной четверть и писали по-всячески “отпуск” и прилепляли на стенах. Одним сло­вом, все были заняты одной мыслью о доме и родных, что скоро-скоро поедем на святки в свои родные края, где не были четыре месяца.

Вот пришел и канун отпуска; мы все почти всю ночь не спали, разговаривали в спальнях о том о сем, а кто сам засыпал или спал, тому под нос клали табаку нюхательного, и тот, конечно, неволь­но начинал чихать, и уже сон от него уходил. И так до самого утра не спавши, попивши чаю, отправлялись на уроки в классы, где, конечно, ученья не бывало, а только дожидались надзирателя, ко­торый должен прийти и раздать всем ученикам отпускные билеты, в которых были выставлены баллы успехов и поведения. Наконец, растворились двери нашего класса, и входит с пачкой листов над­зиратель, по алфавиту вызывает к столу и начинает читать лекцию, как должен вести себя ученик в родительском доме во время кани­кул; по прочтении лекции вручает билет, ему поклон – и из клас­са без оглядки вон.

Чего, чего не увидишь в это время: кто плачет, кто скачет, кто поет, кто дерется, кто борется, кто собирается, а кто уже сел в бричку и катит на лошадке с веселым настроением, что едет до­мой, знать ничего не хочет – давай дорогу.

Мне, как дальнему, нужно было дожидаться до двух часов ночи поезда, и я шатался по городу, а в 10 часов отправился на вокзал.

На вокзале было полным-полно, и всё больше учащиеся, то се­минаристы, то гимназисты, то реалисты и других учебных заведе­ний. Вот открылась касса, тут-то радости было, что вот-вот прибе­жит железный конь и заберет нас всех и умчит туда, куда нужно. По выправке билета долго ждать не пришлось. Катит наш на всех парах, и звонок, и свисток, и конь как вкопанный стоит: пожалуй­те садиться. И все бросились на площадки вагонов занять места, и когда уселись, стала нас брать дрема: что же долго думать, взял да и заснул, где нужно слезать, на то есть кондуктор, который перед каждой остановкой кричит, кто едет до такой-то станции, припа­сайтесь слезать. Ехать мне нужно 4 часа, и я вполне могу соснуть, и сплю спокойно; не доезжая одной станции, просыпаюсь, начи­наю забирать свои пожитки и выхожу на площадку вагона и смот­рю свои знакомые места. Сколько радости было – нет конца. Вот паровоз дал свисток за версту до станции, остается последняя ми­нута, и увижусь с отцом-старичком, который уже вышел на платформу для встречи. И вот показались огни на станции, поезд уба­вил ход, и появилась платформа, на которой, смотрю, стоит се­денький старичок в тулупе с перевязанными ушами и подпоясан кушаком. Свисток, и поезд стал.

Спрыгнувши с площадки, бегу к отцу; тот, увидавши, начал целовать, взял мою сумку и прямо на вокзал, где дает мне валеные сапоги и надевает тулуп. Одевшись, выходим с вокзала, подходим к лошади, отец усадил меня как барина, сам на облучке, и покати­ли. К несчастью нашему, в этот год снегу не было до самого Рож­дества, и пришлось ехать на колесах, но когда поехали, поднялась такая буря со снегом, что зги не видать. Я, закутавшись в тулуп, прижавшись в уголок, забыв обо всем, задал такого храповицкого, что и не видал, как подъехали к дому. Отец остановил лошадь, я проснулся и вижу – вышли встречать мать и сестры. Я выскочил из телеги и со смехом от радости вбегаю в дом, где мне показалось как будто все ново; и точно, все стало низко, очевидно, я за четыре ме­сяца поднялся ростом. Тут начались расспросы: как учишься, как живешь, хорошо ли в корпусе и тому подобные. Наконец-то я до­ма, думаю сам себе, куда хочу, иду, что хочу, то делаю, никто мне не указ. Одним словом, на полной свободе, значит, погуляем и по­катаемся с гор на салазках с бывшими товарищами, словом, заблагодушествовал.

Время летело незаметно. На Рождество ходил с отцом по при­ходу славить, ездил по деревням. Пришел и Новый год, на кото­рый с сестренками рядились, пели песни и всякого рода развлече­ниями занимались вовсю, как говорится. Вот пришло и Креще­ние, так скоро – и не видал, как время пролетело. Смотрю, мать печет сдобные лепешки, думаю сам про себя, хоть бы и не надо их, только бы не ехать назад учиться, а быть бы в кругу своих родных. Но, знать, никак не миновать этого, надо ехать. И вот на другой день Крещения, вечером часов в восемь прощаюсь со всеми до­машними, сажусь в сани со слезами на глазах – и поехали.

Так время все шло и шло, тут отпустили на масленицу и пер­вую неделю Великого поста и также обратно, а там на Пасху, и наконец, уже недалеко до вакации – на самое продолжительное время; но только не для всех утешителен этот отпуск, так как этим отпуском может пользоваться тот, кто выдержал экзамен и переве­ден в следующий класс, а кто не успел, тому приходится все лето готовиться дома и на сердце все непокойно.

Кончились уроки в тот год, помню, 31 мая, на подготовку к эк­заменам дано нашему классу пять дней, и значит, 6 июня отпустят совсем. Время стояло очень хорошее, теплое и ясное, по оконча­нии уроков дозволили нам заниматься в саду, который был при училище, и надо сказать, что сад был очень хороший, липовые де­ревья, вязовые, клен и разные другие деревья. Везде тропки были осыпаны желтым песком, построены разные беседки. Экзамены сошли благополучно. Гуляй вакацию вовсю, ни о чем не думай.

Получивши билет отпускной, с радости пошел в город и там присланные деньги на дорогу все истратил, осталось только 15 ко­пеек, ехать на них далеко не уедешь. Ну что ж, тужить не буду, дни не куплены, не в два, не в три дойду пешком до дому. Так и сделал. Пришедши на вокзал, выправил билет до Боголюбова, отдал 14 ко­пеек. Копейка осталась на развод, что хочешь на нее, то и покупай! Доехавши до Боголюбова, слез на станции, смотрю, начало све­тать, что мне сидеть попусту; я, взявши котомку, пустился в путь-дорожку по железной дороге; пройдя верст семь, нагоняю попут­чика – мальчика равного мне годами, который тоже шел из Влади­мира на родину до станции Новки. Обрадовался я товарищу, и пошли вдвоем, да так весело, что не заметили, как дошли до Новок, это было расстояние верст 35, и вот тут-то для меня наступи­ла тяжелая минута расставания с попутчиком, который в Новках отыскал своего дядю и отправился по другому направлению в свою деревню. Делать нечего, авось еще найдется попутчик. Но, к сожа­лению, не оказалось мне попутчика.

Я, не знавши направления пути, по ошибке попал на Шуйскую Ивановскую дорогу и прошел уже верст 8, стало солнышко уже са­диться, надо было подумать о ночлеге. Вижу в саженях 20 от доро­ги стоит деревня, я, недолго думавши, свернул в нее и выпросился ночевать, спросил, далеко ли до города Коврова, мне сказали, что верст 10. Как же это так, почему не на этой дороге он стоит; тогда мне объяснили, что я не по тому пути пошел из Новок. Меня успо­коили, что завтра утром много пойдет народа в город и я пройду с ними покойно. Когда пригнали табун, то меня накормили, напои­ли очень хорошо и уложили спать. Я, как уже уставший, недолго думая, лег, зевнул да тотчас и заснул. Вставши раным-рано до вос­хода солнышка, спросил дорогу в город Ковров, поблагодарил за ночлег, за хлеб и соль и пошел в путь-дорожку. Шел не торопясь, утро было хорошее, пойду, пойду да сяду, время идет, стал нагонять меня народ, и я очень был рад и доволен, что иду не один. Вот сел посидеть на тропке, и подходит ко мне женщина, она спросила ме­ня: “Куда идешь, молодой странничек?” Присела ко мне, все рас­спросила: “Есть ли у тебя чего поесть и есть ли на дорогу копейки?” Я открылся ей по чистой совести, что ни того ни другого не имею, кроме как одной только копейки. Она пособолезновала мне, раз­вернула узел, дала мне хлебца, пирожка и еще чего-то, да говорит: “Вот придем в город, я там тебе дам сколько-нибудь копеек на до­рожку”. Я поблагодарил ее и пошел с ней. Пришедши в Ковров, она мне действительно дала 10 копеек и еще купила две булки и направила меня на путь, по которому я должен был идти дальше.

Вышедши из Коврова, я пошел далее веселой поступью, зная, что у меня в сумке есть чего поесть да и деньжонки, хоть немного, а для меня дороги были эти гроши. И так весь день шел и дошел этим днем до своей родной станции, но уже захватил ночь, так что мне пришлось ночевать на станции, а утром до обедни прийти до­мой. Так и вышло: как распланировал, так и сделал, – как раз уда­рили родные колокола, и я явился под кров родной семьи. Что бы­ло у меня радости, когда я увидал всех в полном благополучии, не могу даже и описать. Одним словом – дома, на полной свободе, в кругу своих родных.
Дня два не выходил из дому никуда, дал вполне отдохнуть по­сле странствования ногам, потом стал ходить с матерью на стойло доить коров: она с дойницей в табун, а я на овраг, так назывался пруд, в котором мы, покудова мать доила коров, купались. Весело было, как вспомнишь! Так время шло, ни о чем не помышлялось. Пришло время и работы: сначала косили лужки с отцом, сушили траву, убирали в сенницу, а там и рожь поспела. Ходили в празд­ничный день в поле с отцом и матерью смотреть на рожь, годна ли жать. Ну что за раздолье, что за приволье, – подойдем к речке, ис­купаюсь, и к вечеру возвращаемся домой, где уже сестры пригото­вили чай. Бежишь в сад, нарвешь вишен, малины, смородины и крыжовнику, которых у нас было вдоволь, и после гулянья как приятно посидеть за столом, попить чайку и закусить. Да, действи­тельно, было золотое время, которое уже не вернется более, так что, детки, дорожите этим временем, когда еще нет у вас за роди­телями никакой заботы и печали.

Пришло время жать рожь. Отец и мать с серпом, и я с ними, хотя не с охотой, но, не показывая виду, иду, и жнем с утра до ве­чера. Рад-радешенек, когда настанет вечер, невольно стараешься торопиться нажать сноп-другой, зная, что вот-вот скоро домой. Время идет, кончили жнитво, тут стали возить снопы; свозивши их, давай хлыстать-молотить, убирать солому и так далее, а тут и сев. Незаметно было, как время пролетело, вот уж и праздник Успения Пресвятой Богородицы, скоро-скоро и обратно ехать учиться. Ох, как не хотелось, но ведь надо же ехать, будет, и погу­лял, и поработал, и пора уже взяться за дело. И так смиришься со всем этим и ничтоже сумняся отправляешься.

22 августа нужно было уже собираться в путь-дорожку. Мать, конечно, заботилась о брашном, а отец собирал телегу и все, что касается его отцовского попечения. К вечеру уже все было готово; помолившись Богу, простившись со всеми родными и знакомы­ми, сели на телегу и поехали на вокзал. В последний раз взглянул я на свое милое родное село, вспомнил все свои места, и невольно стало грустно: Бог весть, увижу ли опять. Приехавши в училище, отстояли молебен перед учением, на другой день сели за парты и начали уже заниматься уроками.

Так день ото дня стало все домашнее забываться, и вошло все в обычную колею – дело пошло, как говорится, по маслу. Как про­шел этот год, упоминать и писать не буду, особенного ничего не произошло, а вот когда кончились экзамены, то опишу путешест­вие на вакацию. По окончании экзаменов и перешедши в другой класс, я со своим товарищем Николаем Георгиевским уговори­лись идти домой пешком, ему нужно было до Коврова; его мать жила в больнице сестрой милосердия, так как она была вдова, а место после мужа было предоставлено зятю, и она, не желая пи­таться при своей еще силе зятевым куском, поступила в больницу; и вот все наше намерение было добраться до Коврова и тут на сво­боде отдохнуть.

Пришедши в город Ковров, нам нужно было пройти весь го­род; грязи было велие в городе, но это всё нипочем. Пришли в больницу часов в 8 вечера, нас там не ожидали, и как нас встрети­ла радушно старушка-мать Георгиевского, сколько у нее было ра­дости, сколько было заботы о нас; в этот день в больнице топили баню, и она нас послала мыться, дала нам чистое белье, и мы так прекрасно обогрелись и помылись, что никогда так не мывались, как в этот раз. Вставши утром, смотрю день красный, ведренный, говорю товарищу, что ухожу, он меня уговаривать: “Погоди, погу­ляем денька два здесь”. Но я ни на какие просьбы не согласился и, попивши и закусивши как следует, пошел восвояси. Весь день шел до своей станции и пришел уже на ночь на свою станцию, где но­чевал, и утром уже пошел домой. Хотел пройти попрямее, да и за­плутался, пришел не знаю сам куда. Какое-то болото большое. За болотом деревня: думаю, это ведь деревня Воронино, как я попал в нее не с той стороны? Ведь только перейти это болото, а тут в гор­ку подняться, и рядом село родное. Недолго думавши, решился идти болотом, иду, иду, все глубже да глубже тону и вязну, думаю, как бы не увязнуть совсем, подумал идти назад, но уже и мой след пропал, страшная топь – и никого нет. Что делать, ведь надо же выходить. Господи, выведи меня на путь истинный, скажи мне, Господи, путь мой, имже аз пойду. И что же, откуда ни возьмись – птичка, называемая пиголкой, вьется около меня и пищит, я ду­маю, что же это такое значит, давай, думаю, пойду за ней, куда она полетит. Она от меня, я за ней, и что же вижу – тропка хорошая, торная, я ею и пошел, и пиголка моя пропала. Я этой тропинкой вышел на настоящую трактовую дорогу и дошел благополучно до дому, где, конечно, было радости несть конца. Одним словом, лето провел блестяще, хотя и много поработал в поле со своими от­цом и матерью. И так прошло лето, опять надо ехать учиться.

Так шло время, дни за днями, месяц за месяцем и год за годом. Стал уже со временем и я взрослый и разборчивый. Стал просить родителей хорошей обуви и одежки, но как родитель мой был за штатом, то средств никаких не имелось. Видя положение отца, го­ворю ему: “Давай, отец, подадим прошение о полном казенном содержании”. Отец, недолго думая, написал прошение к архи­ерею, и я после вакации лично подал. Архиерей же дает запрос на мое прошение в училищное правление следующего содержания: “На каком основании Восторгов просит казенного содержания, так как он принят на полное содержание со дня поступления в училище?” Значит, прошением я задел амбицию смотрителя училища протоиерея Введенского, он вызвал меня в правление и на­чал мне читать нотацию: “На каком основании ты подал проше­ние архиерею, а не мне?” Я, конечно, сослался на родителя. И вот с этого времени воззрение на меня стало обостренное. Преподава­тели все были то сын смотрителя, то зять, то сват, то племянник. Хотя и выдали мне казенное содержание, но все восстали против меня. Вместо того, чтобы поставить мне балл 3, стали ставить 2 и менее, так что, как ни старайся выучить, все-таки чем-нибудь да доймут, и подвели меня тем к исключению, не дав доучиться одно­го года, даже с четверкой за поведение, хотя за всю бытность уче­ния не было ни одной четверки – одни пятерки.

Ну что же делать, надо смириться. Пошел к архиерею просить о включении меня в училище, на что архиерей сказал: “Я могу на­стоять на принятии тебя, но предупреждаю, что тебя все равно со­трут, а пока время не опоздало, иди в Суздаль и держи там экза­мен”. На что я согласился и, действительно, выдержал экзамен, но содержания мне нет никакого, а родители отказались по несостоятельности. И так мне пришлось ученье оставить.

Иду обратно во Владимир, подаю прошение на трехмесячные курсы в школу пения, где мне отказали до 1 января. Я, стесняясь проживать дома у отца, решился уйти в Суздаль и там поступил в Спасо-Евфимиев монастырь послушником, где и прожил три го­да. Имел намерение поступить куда-нибудь на псаломщическое место. И вот дядя мой, бывший псаломщиком в селе Юрьевского уезда, задумал меня устроить поближе к себе во псаломщика. Он вызвал меня, и поехали мы с ним смотреть невесту, так как место было предоставлено сироте. Невеста понравилась мне, сделали ус­ловие, помолились Богу, и дело только за архиереем. В то же время на место псаломщика в этом селе был временно поставлен окон­чивший курс семинарии до возраста невесты. И тогда мне при­шлось дожидаться до тех пор, пока не уйдет этот псаломщик. Я, ко­нечно, остался в первобытном состоянии в монастыре, известив родителей, что в недалеком будущем выйду на место, что им пока­залось неприятным, ввиду того, что далеко от них, и просили меня отказаться, но я отказаться не мог ввиду того, что меня владыка за­числил уже кандидатом на сие место. Тогда отец мой перевел меня из Суздальского монастыря в Вязниковский, который находился в 15 верстах от родины, известив, между прочим, и невесту мою, что­бы приискивала другого кандидата, а меня не считать.

Итак, живу на новом месте в Вязниках, и живется хорошо, ни о чем не думая. Вдруг в мае месяце призывает меня игумен к себе на объяснение: “На каком основании тебя вызывает епископ Ти­хон?” Я, конечно, сначала усомнился и не мог ничего по поводу этого объяснить игумену, но потом догадался, что, наверное, вы­зывает меня владыка по поводу места, на которое я был назначен кандидатом. Делать нечего, надо было ехать во Владимир. При­ехавши во Владимир, являюсь ко владыке и, к удивлению моему, вижу в прихожей названную тещу, которая, увидев меня, с претен­зией говорит: “А я нахожусь в страшной заботе, где тебя найти, так как место оказалось уже свободным, в противном случае дочь моя должна лишиться места”. Я ей в ответ говорю, что дело меня не ка­сается. “Как так! Ведь ты считаешься кандидатом, и потому тебя владыка и вызывает для объяснения”. Я подхожу к келейнику и го­ворю, чтобы он доложил владыке о моем приезде. Келейник тот­час доложил владыке, и вот выходит владыка, я к нему к благосло­вению, он, благословивши меня, говорит: “Ну что, обманщик, явился?!” Я говорю: “Я, владыка, не желал и не желаю обманы­вать, тем более сироту, а что отказаться, я действительно отказал­ся ввиду того, что не хотел идти против воли родителей, которые мне благословения на это не дали, и он же сам, мой отец, писал ей, то есть этой вдове, отказ, от которого, вероятно, эта вдова не откажется”. – “Да, правда, было мне известие, но ведь у меня в такой краткий срок не находится кандидат”. Тогда владыка ей сказал: “Если ты не найдешь кандидата в недельный срок, то я буду счи­тать это место праздным. Иди и ищи кандидата стоящего”. А я, по­лучив благословение от владыки, отправился восвояси.

Два года я прожил в Вязниках и потом перешел в Боголюбов монастырь, в котором жил немного. Бывший иеромонахом Сер­гий (Меморский) был назначен настоятелем Введенской Остров­ской пустыни, он взял меня с собой, и я с ним переехал туда, где был у него келейником и секретарем и прожил полтора года очень хорошо.

Хорошо жилось на этом месте, но желание родителей пристро­ить себя на более прочное место заставило меня задуматься над этим вопросом. Годы мои еще были невелики, а именно двадцать лет, воинская повинность мне не угрожала, так как я был один сын и притом уже вышедших из годов родителей при трех сестрах-девицах. Было намерение остаться в монастыре и со временем принять монашество, но, знать, не судьба быть монахом, а быть семьянином.

Наступил 1897 год, я на масленицу отпросился навестить сво­их родителей и, пробывши всю неделю, возвратился обратно на свое место. По приезде мне предстояло много работы по письмо­водству и прочим монастырским делам. Было распоряжение игу­мена ехать мне в город Покров, развезти деньги по заборным книжкам в магазины, как-то: в чайный, галантерейный, мануфак­турный и мучной, в которых монастырь забирал товары весь год, и по прошествии года монастырь рассчитывался и обратно забирал вновь. Так вот мне и пришлось развозить деньги по купцам, кото­рым надо было раздать около шести тысяч рублей. Раздавши все деньги, получивши расписки в получении денег, по окончании всего поздно вечером возвращаюсь домой, вхожу в свою келью и вижу незнакомую пожилую женщину, которой я поклонился, но не спросил, кто она и по какому делу приехала, а занялся разбором своих бумаг, чтобы сдать отчет игумену. Прихожу к игумену, сдаю ему все должное, и по сдаче игумен мне говорит: “Тебя, Николай, приехали сватать на место во псаломщики в погост Горицы Му­ромского уезда; если желаешь, то немедля поезжай во Владимир”.

Я, конечно, был озадачен этим, и не хотелось мне уходить, но игумен уговорил меня идти: “Если только понравится тебе место и невеста, то не упускай этого места, да и успокой своих родителей, которым желательно, чтобы ты жил оседло”.

Недолго думая, решил и, помолясь с игуменом Господу Богу, получив благословение, поехал с этой женщиной, то есть назван­ной тещей, она и была та самая мать невесты, которой было пре­доставлено право на приискание дочери своей жениха на место умершего мужа. До прихода поезда оставалось полтора часа, а ехать до станции надо семь верст, времени мало. Игумен распоря­дился дать мне подводу с самой хорошей лошадью. И действитель­но, мы поспели на выправку билетов и, таким образом, приехали во Владимир.

Во Владимире нас дожидался один священник-старичок, отец Петр Кедров, который тоже хлопотал перед владыкой об отсрочке для приискания жениха. И вот я тут узнал доподлинно о месте и невесте, которую еще не видел. Когда мы приехали, то он отпра­вился домой, а мы остались до утра в номерах. Поутру, вставши, надо было идти к владыке, который велел подать прошение. Я тот­час написал прошение и подал ему. Он, проэкзаменовавши меня, смотрю, пишет резолюцию: “Определяется”. Я усомнился, как же это могло быть, что я определен, а ведь невесты не видал, а вдруг не понравится, как же так будет против моего желания?

Но наши епископы, одаренные благодатью свыше… и как ска­зать, узнал владыка мою мысль и задал мне вопрос: “Хорошая не­веста-то?” Я встал на колени и говорю, что я еще не видел ее. А владыка и говорит: “Я уже тебя определил, и ты иди не сомне­вайся, невеста хорошая”.

Получив благословение, беру резолюцию и отправляюсь в консисторию за получением указа. Да, рискованно я тогда посту­пил, но, стало быть, судьба быть тому. Сколько было невест и пло­хих и хороших пересмотрено, а эту, не видавши, решился взять...

Приехавши в город Муром рано утром, это было 5 марта 1897 года, с вокзала пошли мы к тещиному зятю Николаю Платоновичу Лебедеву, который был псаломщиком Космо-Демьяновской церкви. Названная теща нашла подводу до погоста Горицы, который находился от Мурома в 30 верстах. Выехали из Мурома около 3 часов пополудни; день был очень тихий, морозный и яс­ный, дорога хорошая, – одним словом, повезло, как и должно быть. Подъезжаем к месту цели, стало темнеть, и по мере темпера­туры стала меня прошибать дрожь. Спрашиваю тещу: “Далеко ли до места?” Та в ответ: “Вот подъезжаем к последней деревне наше­го прихода Сонину, а от нее одна верста до погоста”. Въезжаем в Сонино, смотрю, деревня большая, но из всего стало заметно, что тут жители живут по старине, черно и грязно. И начинаю задавать­ся вопросом, как мне будет привыкать к такой темной жизни кре­стьян, так как я находился все время среди более чистых и интел­лигентных людей! Что будет, то тому и быть. Смотрю, направо мелькают столбы и деревья, это было кладбище. Ну, думаю, зна­чит, скоро доберемся. И только кончилось кладбище, рядом с ним стоит дом об трех окнах налицо, и сбоку на кладбище одно – лошадь к нему, и действительно – это был тот дом, в котором судь­бой и Промыслом Божиим мне назначено жить. В доме был огонь, на стук в сенную дверь вышел молодой человек, это был брат неве­сты Федор, товарищ мой по детству, с которым жили вместе во Введенском Островском монастыре; я очень был рад ему, что свой друг, стало повеселее и посмелее.

Помолившись Богу, поздоровался, раскланялся со всеми, кро­ме невесты, сел за стол, начались разговоры, во время которых был приготовлен чай и вся, и вся благая. Со вся благая вышла и сама невеста, с которой пришлось познакомиться и которая действи­тельно была очень красивой барышней и степенной и мне сразу понравилась. Что ж! Надо молиться Богу и начать служение.

Был позван священник отец Андрей старичок, диакон и его жена, все вместе помолились Богу, и началось пиршество. На дру­гой день я, уговорившись обо всем, отправился обратно с этим же извозчиком в Муром, а из Мурома во Владимир за указом и на ме­сто своего бывшего пребывания в Введенскую пустынь для сдачи своей обязанности и проститься с братиею и престарелым игуме­ном Сергием, которого мне очень жалко было покидать, да и ему было очень жаль меня, так как я у него был верным, трезвым и ис­правным человеком, – на некоторых из братии невозможно было положиться и надеяться на исправность дел, какие я вел: секретар­ское, экономическое-расходническое и распорядительное.

Итак, распростившись со всеми, отправился, навсегда оставив обитель, в пределы родителей своих, которые ничего еще не знали обо мне. В последний раз взглянул на место своего пребывания и на величественный красивый собор, на красу озера и его окруж­ность, невольно слезы потекли из глаз. По мере скорой езды ис­чезло все из глаз и стало грустно-грустно, – и как-то будет при­выкнуть к новой семейной жизни, будет она счастлива или несча­стлива. Все это мешалось в голове, и получался в голове какой-то хаос. Ну, думаю: “Без Бога ни до порога, не я первый, не я и по­следний, всё в руках Божиих!”

Приехавши в дом своих родителей, я сообщил им о назначе­нии меня на штатное место со взятием сироты-девицы, с которой брак должен быть после Пасхи в неделю мироносиц, чем родители были удивлены и, с другой стороны, очень рады, что я пристроил­ся к оседлому месту. Дело это было на третьей неделе Великого по­ста; к неделе Крестопоклонной я должен был уже отправиться на место служения, а потому на следующий день пошел вместе с ро­дителями в свой храм к литургии Преждеосвященных Даров и, по­молясь в последний раз, отслужа напутственный молебен пред иконою Богородицы “Нечаянной Радости”, отправился на место служения. Приехавши, поселился в доме невесты, хотя и неудобно было, но не было квартиры, так как погост Горицы находился от­дельно от селений, здесь жило одно духовенство: священник, диа­кон, псаломщик; была церковная сторожка и более домов ника­ких – ввиду этого и пришлось стать в дом невесты. Очень, очень неудобно было проживать, но, благодаря братьям невесты, при­вык, хотя глупостей ни с той, ни с другой, впрочем, стороны не было, а жили так, как и подобало по всем правилам закона жить: честно, благородно и богобоязненно.

Вот настала Пасха Христова, я взял отпуск на всю неделю Фо­мину, приготовиться к дню свадьбы, и потому отправился на свою родину пригласить родителей на свадьбу. Приготовивши все что нужно, отец, мать, сестра и я отправились на вокзал. Мать с сест­рой, захвативши багаж, поехали на лошади, а я с отцом без всякой поклажи пошел пешком до станции. День был чудный, ясный, де­ревья стали распускаться, птички поют, в поле народ пашет, а жаворонок беспрерывно, не умолкая тянет свою звонкую песенку – одним словом, раздолье. Не торопясь идем с отцом, наслаждаемся природой, присядем... и займемся разговорами. Ах, как чудно и приятно было! Но того уже больше не увидишь и не ощутишь! К вечеру добрались мы до села Ильинского, где ночевали у теток, так как поезд должен был прийти в 5 часов утра. Наутро все вчет­вером пошли на станцию, расстояние четыре версты, и пришли как раз к самому поезду.

В погост Горицы приехали поздно, около 11 часов ночи, наско­ро попивши чайку и закусивши, завалились спать кто где – кто на сушилах, кто в сенях, кто в чулане, кто в доме, и заснули мертвец­ки от такого путешествия. Наутро, то есть в Неделю мироносиц, по первом ударе колоколов отец пошел в храм к утрене, я же истомил­ся и спал крепким сном, но зато к обедне пришел к началу, и, отслуживши оную, стали делать разные приготовления к свадьбе, ко­торая предполагалась около шести часов вечера. Вплоть до вечера суетились, хлопотали, приготовляя, что было нужно. Но вот, нако­нец, приходит диакон с обыскной книгой, в которой я и невеста расписались, и диакон, получивши гонорар и выпив водочки, от­правился в церковь, где уже дожидалось много народу в ожидании скорого венчания. Священник, благословивши крестом жениха и невесту, повел в храм, где уже дожидался любительский хор певчих. Началось венчание, по окончании коего повели молодую чету в венцах в дом, по провозглашении многолетия диаконом брачующимся и воспитавшим их родителям пошли поздравительные тос­ты и крик: “Горько, горько, горько!” И пошла плясня рукава стряхня, одним словом, как и везде и всюду водится.

Три дня пропировавши, поехали на родину. Была запряжена повозка двумя лошадьми, одна своя собственная и другая при­стяжная нанятая. Поехали вшестером: я, отец, мать, сестра, моло­дая жена и брат жены Федор. Около 5 утра подъехали к дому, в ко­тором оставались старшие сестры. Постучались, они проснулись, отперли ворота, встретили, поздравили с законным браком. Так как было рано, то мы завалились спать, а мать начала готовить брашна. Приготовив всё, разбудили нас к чаю, и пошло опять пир­шество. Очень хорошо провели время, прогостили целую неделю, надо было возвращаться домой, так как у нас в Горицах престоль­ный праздник 9 мая святителя Николая чудотворца. Взяли у отца другую повозку, запрягли лошадей в разнопряжку и поехали восвояси»[1].

В 1915 году Николай Евдокимович был рукоположен во диако­на и направлен в село Дедово Муромского уезда. Там он прослу­жил до 1927 года, когда уже вовсю шли гонения, и в апреле это­го года он был рукоположен во священника к церкви села Голянищево. Через год отец Николай переехал служить в село Чулково Вагского района Нижегородской области и прослужил здесь до дня и часа ареста. В середине июля 1929 года местные власти объ­явили священнику, что он будет непременно выселен из церков­ного дома. Прихожане, однако, выразили протест против безза­конных действий властей, тем более что дом священнический был построен самими крестьянами, и они подали прошение с ходатай­ством не выселять священника. Власти расценили эти действия как бунт народа против коммунистической власти и в начале авгу­ста арестовали священника и вместе с ним двух крестьян, заклю­чив их в тюрьму в городе Муроме.

Из тюрьмы отец Николай писал детям: «Любимые мои детки и внучки, благоденствуйте! Уведомляю вас, что я жив и здоров, чего и вам желаю. Как я вам благодарен за ваше ко мне сочувствие. Так как ведь я человек бездельный и аппетит плохой, ничего не хочет­ся, все время я свой паек отдаю, а питался тем, что вами присыла­лось. Теперь вы меня снабдили надолго и, кроме известия о себе и наших, ничего не шлите. Я, когда выйдет, попрошу у вас, но, надо сказать, что ведь вы сами сидите на пайке и мне приходится поль­зоваться вашим пайком, а у себя урезаете, чтобы этого не было. Я, как человек бездельный, могу и день и два пробыть без пищи, а вам и малым детям этого недопустимо. Живу я и скорблю о доме, что там делается, как там дела; мне совершенно ничего не извест­но. Приходит ночь, ляжешь, а в голову лезет всякая нелепица, вер­тишься, вертишься, так и не уснешь, да, прямо сказать, какое и спанье-то, чуть не на голых досках, покроемся подрясником, а ку­лак в голову – и спи сладко; поневоле сядешь, да и давай зани­маться охотой на “белых зайцев”. Но надо сказать правду, что вот сижу уже почти две недели, а паразитов еще не находил, а чувству­ется, что кусают. Всё это ничто, всё перенесу – лишь бы Господь Бог дал здоровья мне и вам, а то всё пройдет.

Опишите мне, что пишут из дома и как они себя чувствуют. Что касается меня, то мне допросу еще не было, не могу знать, бу­дет или нет. Хорошо бы с вами повидаться, но раз мне не было до­проса, то, пожалуй, невозможно будет, а хлопотать я не знаю где и как, и посоветоваться не с кем. Да, детки! Приходят великие пра­здники, а мне приходится быть без службы – как это для меня тяжело и больно; чуть услышишь звон, и невольно сердце облива­ется кровью, погрустишь и в душе помолишься, и тем довольству­ешься. К счастью моему, в камере нашей собрались все верующие, так что и помолишься иной раз, как и дома, и не слышишь со сто­роны никаких насмешек, одно только, что нет таких духовных книг, которые бы почитал я с великим удовольствием.
Благодать, мир и любовь да ниспошлет на вас Господь Бог и благословение Господне на вас Того благодатию и человеколюби­ем всегда ныне и присно и во веки веков.
Остаюсь ваш отец, священник Николай Евдокимович Вос­торгов».

22 августа следователь вызвал священника на допрос. Отвечая на вопросы, отец Николай сказал: «В апреле 1927 года ко мне в се­ло Дедово, где я служил диаконом, пришел член церковного сове­та из села Голянищево и предложил мне занять в Голянищеве сво­бодное место священника, на что я и согласился. Прослужил год с месяцем в селе Голянищево, мне предложили место священника в селе Чулково Вагского района, куда я в июне 1928 года и перешел, где и служу до сего времени.

По приезде в Чулково по указанию председателя церковного совета и церковного старосты я занял дом при церкви, который до меня также был занят священником Миролюбовым, которого я сменил. Этот дом по договору от 1928 года находится в арендном пользовании как церковный. По мнению же церковного совета и других прихожан, этот дом является собственностью общества, так как его строили прихожане церкви с помощью бывшего вла­дельца сундучных мастерских Тулупова. Я за занимаемый дом ни­какой платы не платил, и платил ли церковный совет, также не знаю. Усадьбы при церковных домах взяты в распоряжение ВИКа. При отборе усадеб никаких конфликтов не было. Весной 1929 го­да был взят дом, ранее занимаемый диаконом, но последнее время он пустовал, и при занятии его также не было никаких конфлик­тов. Как дома, так и усадьбы до сих пор значатся в церковной опи­си. На площади около церкви еще до моего приезда в Чулково был поставлен турник для спортивных упражнений молодежи. Весной 1929 года около церкви были поставлены ворота для игры в фут­бол. Со стороны прихожан приходилось слышать некоторые недовольства и заявления, что турник и ворота поставлены не у места, тем более были случаи, что игра производилась во время церков­ной службы, и шумом и криком мешали службе. Недели через две-три после того, как были поставлены столбы, намечалось общест­венное собрание, которое, видимо, не состоялось. Из числа явив­шихся на собрание женщин, около тридцати, начали выдергивать столбы и турник. Я видел это из окна своего дома, но из дома не выходил и не знаю, кто именно ломал ворота и турник, а также не видел ни одного мужчины, может быть, мне не было всех видно, так как ворота стояли по другую сторону церкви от моей квартиры. Я лично не выходил из дома и ни о чем ни с кем не говорил, так как собрание собиралось общественное и мне туда идти было незачем. После разговоров по этому поводу я ни с кем не вел. Не помню, когда точно, но до случая ломки футбольных столбов и турника у меня был повыдерган лук, посаженный в огороде. После того, как изломали ворота и турник, женщины подходили к нашему дому и спрашивали, верно ли, что у нас повыдерган лук. Моя жена отве­тила, что верно, выдергали. На вопрос: кто? – жена моя ответила, что не знает, но предполагает, что, видимо, пионеры.

При хождении с молебнами по селу Чулково 14 и 15 июля у не­которых граждан приходилось несколько и посидеть, так как не­которые угощали, но у кого именно, всех не припомню; разговора о выселении меня из дома не было. В каких домах мне задавали во­просы, что правда ли, что меня выселяют из дома, я сейчас забыл, но такие вопросы были. После объявления о моем выселении из дома со стороны председателя сельсовета я ходил к церковному старосте, а к председателю церковного совета ходила моя жена. 

После того как я пришел в сельсовет с церковным старостой, то, насколько помню, председатель церковного совета был уже в сель­совете. Разговоров между нами никаких не было, а оба они заяви­ли председателю сельсовета, что выселяться батюшке они не разрешают. Я ушел из сельсовета один, а после вскоре на площади около церкви мимо сельсовета к моему дому подошла толпа жен­щин. Церковный староста и член церковного совета заходили ко мне, чтобы я написал им заголовок приговора. Я им написал заго­ловок такого содержания: церковный дом, занимаемый священни­ком, строился трудами верующих и снят по договору от 1928 года».

После допросов отец Николай и крестьяне были освобождены до суда под подписку о невыезде из села. 23 сентября следствие было закончено. Отца Николая обвинили в том, что он, «не имея официальных извещений о выселении из занимаемого им бывше­го церковного дома, при хождении с молебнами по селу обращал­ся с жалобами и за защитой к населению, подстрекал председате­ля церковного совета и церковного старосту к созыву собрания по вопросу о его выселении и, не получив разрешения на созыв со­брания верующих, посылал созывать на собрание население, в ре­зультате чего и явился организатором общественного беспорядка, который мог бы вылиться в террор над партийно-советскими ра­ботниками; руководил сбором подписей, редактировал и писал заявления».

20 ноября 1929 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ приговорило отца Николая к трем годам заключения в концла­герь, а двух крестьян – к шести месяцам лишения свободы. Свя­щенник был заключен в 4-ю роту Соловецкого концлагеря на Большом Соловецком острове. Вскоре после прибытия в лагерь он заболел тифом и был помещен в лагерную больницу.

Священник Николай Восторгов скончался на главном Соло­вецком острове в центральной больнице Соловецкого лагеря осо­бого назначения 1 февраля 1930 года.

«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. 
Составленные игуменом Дамаскиным (Орловским). Январь».
Тверь. 2005. С. 162-186

Библиография

Священник Николай Восторгов. Воспоминания. Рукопись. 
Священник Николай Восторгов. Письма. ГАНО. Ф. 2209, оп. 3, д. 8376.

Примечания


--------------------------------------------------------------------------------

[1] Священник Николай Восторгов. Воспоминания. Рукопись.